Лилия Ормонбекова о насилии и борьбе с ним

Лилия Ормонбекова о насилии и борьбе с ним

лилия ормонбекова.jpg

Лилия Ормонбекова, консультант по вопросам гендера, мониторинга и оценки.

Подрастая в Центральной Азии, я часто видела, что женщины терпят домогательства и дискриминацию на улице и работе, подвергаются насилию и обесцениванию дома. Все начинается где-то в семьях, где папа может унизить маму, брат пристыдить сестру за то, что шла из школы домой с мальчиком, и это считается нормальным. Часто слышались слова о том, что девочек надо бы “поставить на место”.

Я думала, в европейских странах женщины не сталкиваются с этим. Но объездив полмира, пожив в разных странах, поняла, что дискриминация и насилие к женщинам систематичны везде, будь это Европа, Азия, Америка или Африка. Есть много мужчин из стран Запада, которые увидят в тебе не равноправного человека с чувствами и достоинством, а азиатский фетиш, и знаете что? Они это озвучат, почему-то уверенны, что женщины счастливы от объективизирования. В мусульманских странах, где ты полностью прикрыта как там требуется, тебе не всегда гарантирована безопасность: мужчины могут говорить, предлагать и поступать очень неуважительно.

Если дети видели насилие в детстве, они могут повторить это в будущем в своих собственных семьях. Насилие порождает насилие. Насилие может стать нормой решения проблем для человека, особенно если насилие по отношению к какой-либо группе нормализовано — запугивать, унижать, избивать женщин во многих обществах считается нормальным. Важно с детьми, видевшими подобное, работать и показывать, что может быть иначе и не повторять модели жестокого поведения.

Чтобы бороться с насилием, о нем нужно рассказывать. Невозможно изменить весь мир разом, но узнав истории женщин, пострадавших от насилия, человек задумывается. Существуют программы реинтеграции насильников в общество — с агрессором беседует психолог и помогает ему побороть стремление к разрушению. Порой насильники меняются и становятся нормальными членами общества.

Насилие — это не обязательно избиение или изнасилование. Женщины зачастую терпят и эмоциональное насилие, и даже экономическое. Муж, его или ее родственники не стесняются задавать личные вопросы, манипулировать и указывать женщине когда выходить замуж, рожать, как угождать окружающим — это примеры эмоционального насилия, которое не увидишь сразу, но в долгосрочной перспективе подобное обращение сильно влияет на психологию и принятие решений самой женщиной. Экономическое насилие происходит тогда, когда женщине не дают работать, но и не дают денег, особенно если она вынашивает ребенка, находится в послеродовом состоянии, зависит финансово от партнера, чем он может манипулировать. А еще, не надо забывать сколько неоплачиваемого домашнего труда приходится выполнять женщинам и детям, и особенно девочкам.

Когда раньше проводили исследования о насилии, в опросники включали только физическое насилие, но теперь в интервью добавляют вопросы об эмоциональном, экономическом, и даже кибернасилии. Тем не менее, эти вопросы еще мало изучены.

В одной из стран, где мы жили и работали, было много рабочих мигрантов из стран с очень низким уровнем жизни – они рассказывали как выросли, считая избиения и изнасилования в семье нормой. Даже не представляли, что может быть иначе. Будучи в миграции, многие из них испытывают разные формы насилия со стороны своих работодателей и семей, в которых работают. Самое удручающее - это то, что из-за страха потерять заработок, от которого зависит существование их семьи на родине, они не будут обращаться в органы защиты, а зачастую и не знают, что имеют право на защиту.

В Центральной Азии многие девушки тоже не знают о своих правах. С ними не обсуждают тему секса ни в школах, ни сами родители. Им не говорят “my body my rules” (мое тело — мои правила), поэтому они боятся защищаться, если кто-то их трогает, не могут рассказать родителям и попросить о помощи.

Девушку могут похитить и принудить к браку, и она не будет знать, что имеет полное право переступить через старушку у порога и уйти. На нее будут давить и тогда, когда она родит дочь, а если родит еще одну, то даже винить и убеждать,  что должна родить еще и непременно мальчика.

У нас двое дочерей, и часто по приезду в Казахстан и Кыргызстан, откуда мы родом, нас спрашивают о мальчике. После жизни и работы в Руанде мы и полушутя, и полу всерьез, сказали родным, что если и захотим мальчика, то рожать не будем – усыновим из Африки.

Сейчас мы живем в Пекине и у нашей старшей дочки-подростка никто не спрашивает: “А у тебя есть парень? А ты когда хочешь выйти замуж? Сколько детей хочешь родить?” Грустно, что мы радуемся этому, ведь это должно быть нормой видеть в девочке человека прежде всего, а не чью-то будущую девушку, жену и мать.

В Бишкеке учительница старшей дочери говорила, что девочки физически и чуть ли не умственно слабее мальчиков. И представьте: миллионы женщин растут, постоянно слыша это или намеки и шутки про это? Мы обратились к директору школы, но результата не получили. Как бы хотелось, чтобы и у нас в стране происходили изменения. В школе, где сейчас учится наша дочь-подросток, в чтение входят книги о ранних браках, написанные самими жертвами этого преступления, языком понятным для читателей этого возраста. Дети обсуждают эти вопросы и думают о возможных решениях.

Старшая дочь следит за событиями в мире, анализирует их и делится с нами. Когда она узнала об убийстве Бурулай [девушка была похищена для принуждения к браку, после чего похититель убил ее в здании милиции, прим.ред.], ее трясло, она не понимала, как это может происходить в 21 веке.

Я работаю в ООН, где занимаюсь мониторингом, оценкой, и гендерными вопросами. Вообще я должна была заниматься только мониторингом, но меня очень привлекала тема гендера. Работа требовала долгосрочных переездов.

Одной из удивительных стран, где я прожила, стала Руанда. Равноправию там на всех уровнях уделяют очень много внимания.

Нигде в мире нет столько женщин в парламенте как в Руанде —  61%. Это не сравнить с 30% квотой для женщин, которую так долго выбивали активистки в Кыргызстане, и которая все равно не соблюдается.

В 23 я слышала от родственников, что я “старая дева” и надо бы поспешить замуж. При этом мои родители ничего подобного себе не позволяли. Глядя сейчас на свою старшую дочь, думаю, скажи ей такое родственники в 23 года, она бы нашла что им ответить — а мы бы поддержали.

Тем не менее, мы довольно рано поженились: ему было 23, мне — 24. Мы были из разных стран и жили в третьей стране, и решили, что для визовых и других вопросов было проще узаконить наши отношения.

Мы учились в МГИМО в России. Жоомарт (супруг Лилии) отличался от многих парней Центральной Азии. Например, никогда не позволял себе сексистких шуток. Готовишь себе на кухне, а наши парни могли сказать: “Когда будет готово, занеси мне в комнату”. Жоомарт готовил сам и не считал это “женским делом”. Другим “аха-моментом” было то, как он общался с мамой — разговаривал с ней по телефону, делился, слушал её переживания и поддерживал. Спустя 20 лет с нашего знакомства  он не изменился: все такой же, всегда подскажет и поддержит.

На то, какие отношения и семью мы строим, зачастую влияет то, что мы привыкли видеть в отношениях своих родителей, дядь и теть, близких людей. Даже то, какого мы выберем партнера и как будем взаимодействовать. Считалось ли нормальным, что папа сам, не советуясь с мамой принимает решения? Принимал ли дядя точку зрения тети? Видели ли мы, что они разделяют труд по дому и отдыхают вместе? Считались ли обман, измены, разговоры на высоких тонах и физические расправы чем-то неизбежным? Обнимались ли родители, интересовались ли чем-то, собирались ли все члены семьи вместе разговаривать и даже расходились ли родители цивильно?

Я выросла в семье, где отец не считал свое пребывание у плиты чем-то необычным, который спрашивал меня обо всем и и призывал делиться мнением. Cмотрела как они с мамой общаются, веселятся, преодолевают трудности, защищают друг друга перед другими. Поэтому минимум такого я ждала и от отношений в своей собственной семье.

Важно, чтобы партнеры имели общие ценности, даже если они разные по характеру. Я больше люблю находиться дома (но это меняется с годами), а Жоомарт любит общаться и выходить в свет. Мы балансируем или договариваемся делать какие-то вещи по отдельности, но на многое мы одинаково смотрим и разделяем похожую точку зрения по отношению ко многим вещам. Например, однажды я узнала о том, что моя близкая родственница пострадала от насилия со стороны своего мужа, будучи беременной – я не ожидала от себя, что буду час высказывать ему, все что я долго о нем думала. Муж, находившийся в момент того жесткого разговора в другой комнате, сказал мне, что если бы не я, никто бы не заступился за неё.

Если бы тогда существовал закон о домашнем насилии, я бы заявила об этом случае. Я не могу терпеть насилие в любой форме, а если оно происходит в отношении людей, которые не могут себя защитить, я не буду молчать, и мне наплевать на устои (кстати, давно устаревшие) и средневековые традиции.

Сегодня отмечается Международный женский день, изначально задуманный как день борьбы за права женщин. Желаю всем, чтобы наступил тот день, когда за права не нужно будет бороться никому, не зависимо от пола. 8 Марта, в таком случае, стал бы днем-напоминанием о том, что борьба за равные права была, что они не достались легко и что их нужно беречь и поддерживать.

Как марш за права женщин возрождает веру в сестринство

Как марш за права женщин возрождает веру в сестринство

Почему я иду на марш 8 марта?

Почему я иду на марш 8 марта?